Дмитрий Асташкин рассказывает о судебном процессе, который стал первой смелой попыткой перейти от языка силы к языку права для тех, кто привык к противоположному.
Дмитрий Асташкин, старший научный сотрудник Санкт-Петербургского института истории РАН
Ровно 80 лет назад, 20 ноября 1945 года, в нюрнбергском зале №600 стартовал не просто суд, а событие эпохального масштаба. Атмосфера была пропитана ароматом свежей краски и отголосками недавнего ужаса, а в воздухе витали тени не только обвиняемых на скамье подсудимых, но и миллионов жертв, которых уже не было в живых. Этот трибунал возник благодаря шаткому альянсу четырех держав и сразу столкнулся с трудностью: как найти юридические термины для описания злодеяний, ранее не поддававшихся правовым нормам.
Ключевую роль в создании такого "нового языка" сыграл советский правовед Арон Трайнин. В его заваленном книгами кабинете родилась идея объявить планирование агрессивной войны уголовно наказуемым деянием — концепция "преступления против мира". Это было по-настоящему революционно. При этом нельзя не отметить горькую иронию: автором инструмента, потенциально применимого к любой великой державе, стал специалист, сформировавшийся в эпоху сталинской судебной практики.
Неожиданные противоречия
Трайнин далеко не единственный парадокс того процесса. Советский судья Иона Никитченко, всего несколько лет назад ведший громкие московские показательные процессы над бывшими партийными лидерами, теперь оказался в непривычной ситуации — ему предстояло участвовать в настоящем независимом правосудии без готового сценария. В его записях видны следы внутреннего конфликта: осторожные заметки, неразрешенные вопросы. Как совместить принципы справедливого суда с инструкциями из Москвы? Где грань между триумфом победителей и настоящим правосудием?
Особый драматизм добавляла работа синхронных переводчиков — этих "невидимых героев", чьи голоса в наушниках связывали воедино представителей совершенно разных правовых культур. От их точности зависело, возможен ли вообще диалог между системами.
В самом зале разыгрывалась настоящая дуэль. Защитники нацистских лидеров, например хитрый Отто Штамер, представлявший Германа Геринга, мастерски били по слабым местам обвинения. Они не столько оправдывали подзащитных, сколько пытались уравнять преступления Третьего рейха с действиями союзников: упоминали Катынь, пакт Молотова-Риббентропа — темы, болезненные для советской стороны. Американский прокурор Роберт Джексон с тревогой наблюдал, как трибунал рискует скатиться к взаимным упрекам, лишая процесс моральной чистоты.
Между тем в перерывах возникали удивительные моменты человеческого тепла: советские и американские юристы делились сигаретами в коридорах, вспоминали довоенную жизнь. В эти минуты исчезала идеологическая пропасть. Но как только заседание возобновлялось, политика брала верх.
После десяти месяцев напряженной работы итоги были следующими: 12 смертных приговоров, семь длительных тюремных сроков и три оправдания. Трибунал объявил преступными организациями СС, СД, гестапо и руководство НСДАП, но кабинет министров рейха, генштаб и верховное командование вермахта избежали такого статуса — что вызвало особое мнение судьи Никитченко.
Война объявлена вне закона
Как недавно отметил директор Института государства и права РАН Александр Савенков, автор книги "Нюрнберг: Приговор во имя Мира", сегодня никто не вправе заявлять, будто не знал о преступности войны. Нюрнбергский вердикт навсегда запретил агрессию — для всех и навечно. Это его главная сила.
Однако парадоксально: в российском УК есть статья о запрете реабилитации нацизма и отрицания нюрнбергских фактов, но полные материалы трибунала на русском языке до сих пор недоступны широкой публике. В СССР опубликовали лишь фрагменты, а комментарии устарели. Для сравнения — Гарвардская юридическая библиотека в 2020 году выложила почти миллион страниц документов. Такой пробел в доступе создает опасный вакуум в коллективной памяти.
Спустя восемь десятилетий Нюрнберг кажется одновременно ближе и дальше: его нормы вошли в международное право, но дух компромисса между разными системами почти утерян. Судьи четырех стран смогли договориться о процедуре, но не об общей исторической правде.
Зал №600 давно опустел, но уроки Нюрнберга живы. Он показал, что правосудие возможно даже в самые мрачные времена, но всегда остается хрупким и неполным. Это была первая попытка перейти от силы к праву — попытка, которая продолжается до сих пор. Как и тогда, мы ищем слова, чтобы осудить зло, и успех зависит от готовности людей слышать друг друга, несмотря на все призраков прошлого.
Нашли ошибку? Выделите текст и нажмите Ctrl+Enter, чтобы сообщить нам о ней.
