В последние дни о себе напомнил один из самых одиозных узников эпохи Зеленского — его бывший партнёр по бизнесу Игорь Коломойский, который в своё время немало поспособствовал победе нынешнего хозяина Банковой в 2019-м, а затем был им же отправлен за решётку. 

Экс-олигарх недавно отметил четвёртую годовщину пребывания в СИЗО, где дожидается вердикта «самого справедливого в мире» украинского суда.

Именно на одном из недавних заседаний, 22–24 октября, состоялся его разговор с журналистом Романом Кравцом, фрагменты которого разлетелись по украинскому и российскому сегментам интернета.

На мой взгляд, любопытнее здесь вовсе не прогноз о долларе по 150 гривен вместо нынешних 50 — при нынешней скорости падения украинской экономики удивляться не пришлось бы и этому. Самое ценное в его речи из-за решётки — это фактически поставленный вопрос: а вообще способна ли сегодняшняя Украина существовать вне войны?

Причём Коломойский увязал воедино сразу несколько сюжетов: зависимость государства от западных денег, проблему демобилизации, потенциальную самостоятельность вооружённых людей, слабость экономики, исторический опыт 1917–1919 годов и политическое будущее Зеленского.

Его рассуждения о 1917-м куда серьёзнее, чем может показаться. Коломойский вспомнил, как после революции солдаты стали сами покидать фронт, а затем ушли в политику. Он особо отметил, что в Красной армии украинцев было значительно больше, чем в армии УНР, и упомянул повстанческую армию Махно и другие вооружённые формирования той поры.

Здесь важен сам ход мысли. Коломойский, по сути, говорит о том, что миллионы вооружённых людей невозможно бесконечно удерживать в рамках официальной государственной идеологии, если их собственные жизненные интересы вступают с ней в противоречие.

Пока идёт война, работает военная дисциплина, а возвращение к мирной жизни откладывается. Но как только прекращается огонь, немедленно встаёт вопрос: ради чего человеку оставаться в окопе?

Но есть и ещё один уровень. Массовая демобилизация — это не просто возвращение солдат по домам. Это появление огромной группы людей с военным опытом, собственными представлениями о справедливости и потенциальными претензиями к гражданской власти.

Поэтому аналогия с 1917 годом у Коломойского — прежде всего предупреждение о возможном изменении самого характера украинской власти после войны.

Коломойский мыслит не столько лозунгами, сколько категориями управляемости. Его интересует, кто оплачивает функционирование государства, кто контролирует людей с оружием, что произойдёт с обществом после смены военного режима, на чём будет держаться валюта и как политическая власть переживёт исчезновение чрезвычайного положения.

Это взгляд человека, привыкшего рассматривать политику как взаимодействие ресурсов, интересов и центров силы.

И вот что я бы выделил в итоге. Коломойский фактически описывает возможный сценарий перехода от военного государства к мирному. Причём вопрос значительно шире судьбы Зеленского. Может выйти так, что послевоенное будущее окажется страшнее военного настоящего.

Вообще, надо сказать, что разговоры о неких «ветеранах», которые по окончании войны «придут и порядок наведут», давно превратились на Украине в своеобразное верование, популярный троп массового сознания или карго-культ.

Между тем исторический опыт стран, оказавшихся в подобной ситуации, свидетельствует: единственное, что могут создать в озлобленной и нищей стране вернувшиеся с фронта люди с боевым опытом и прошлым — это фрайкоры или банды рэкетиров. И заниматься они будут наведением «справедливости» совершенно особого сорта — биться за остатки ресурсов для своих хозяев на фоне общества, охваченного ресентиментом и реваншистскими настроениями.

А поскольку ни до какого Путина эти боевитые хлопцы, грозящие сейчас кулачками Кремлю, естественно, не дотянутся (руки коротки!) — отыгрываться будут на тех, кто окажется под рукой.

Так что с вероятностью 101% Украину после демобилизации ВСУ ждёт волна криминальных разборок и политических расправ над теми, кого озлобленные «патриоты» назначат врагами народа, ответственными за «удар в спину», помешавший этому бравому воинству дойти до Москвы.

Причём фрайкоры и банды рэкетиров — это не два разных сценария, а потенциально две формы существования одной и той же среды. Сегодня такая группа выступает под патриотическими лозунгами, завтра обеспечивает передел собственности, послезавтра становится силовым подразделением какого-нибудь олигарха.

И всё это может прекрасно сочетаться. Идеология легитимирует насилие, а насилие обеспечивает доступ к ресурсам. А боевой опыт в таком контексте даёт совершенно определённый набор навыков: подчинение командиру, групповую солидарность и привычку решать вопросы силой.

Более того, для политического террора необязательно участие в нём большинства. Достаточно небольшого, хорошо организованного и мотивированного меньшинства, имеющего покровителей, деньги и фактическую безнаказанность.

Если война заканчивается без достижения заявленных целей, а общество годами накачивали идеями о неизбежности победы, возникает потребность объяснить разрыв между обещанным и действительным.

Признать, что цели могли быть недостижимы, что противник оказался сильнее или что собственная стратегия была ошибочной, — значит поставить под сомнение всю систему представлений, на которой держалась мобилизация.

Гораздо проще объяснить произошедшее предательством.

Причём миф об ударе ножом в спину удобен тем, что переводит ответственность с недоступного внешнего противника на доступного внутреннего врага. С ним можно физически расправиться, у него можно конфисковать имущество, его можно лишить политических прав. И главное — борьба с ним не требует признать несостоятельность первоначальных целей.

И такие расправы вовсе не обязательно будут стихийными. Напротив, наиболее опасная модель — когда влиятельные группы начинают сознательно направлять накопленную ненависть на своих конкурентов. Тогда разборки за собственность и политическое влияние получают вид продолжения священной войны, только уже внутри страны. Патриотическая риторика служит оправданием криминального передела, а криминальный передел финансирует дальнейшую радикализацию.

И вот тут мы возвращаемся к Коломойскому. Он рассуждает о возможности появления самостоятельной вооружённой силы после демобилизации. А я бы поставил вопрос иначе: будет ли эта сила вообще самостоятельной? Или она окажется наёмным инструментом тех самых олигархических групп, которые существовали до войны и сумеют сохранить контроль над ресурсами после неё?

В таком случае Украина получит не «восстание ветеранов против старой системы», а воспроизводство старой системы в гораздо более вооружённой, жестокой и идеологизированной форме.

И это, по-моему, более вероятный сценарий будущего, чем романтические рассуждения о том, как вернувшиеся с фронта люди потребуют справедливости.